История

назад

Газета "Металлург", 31 августа 2001 года, Татьяна Овчарова

Он обвинялся в покушении на Сталина

Год тысяча девятьсот сороковой. Предвоенный. Жизнь катится своим чередом. Начинается новый день. Солнце, как ему и положено, взбирается на свой небесный престол, оглядывая суетливые фигурки людей. Просыпаются дети. Улыбаются им родители. Спешат на работу учителя, врачи, инженеры, чтобы своим трудом прославить Родину, а значит, сделать еще один шаг на пути к коммунизму и всеобщему счастью.

А в грязном, вонючем вагоне арестантского поезда, битком набитом уголовниками, на полу скорчился избитый до полусмерти паренёк. Ему, семнадцатилетнему юнцу, в течение долгих 1825 дней предстоит смотреть на мир через "колючку" лагерного пункта "Воркута-уголь".

Боря Петелин родился в посёлке стекольного завода под Красноярском. Умный дерзкий мальчишка хотел во всем подражать героям революции, бредил великими подвигами, как, впрочем, и многие его сверстники. Вот только сомнения терзали юношескую душу. Где же она, правда? Где же она, справедливость, о которой вокруг так много говорят? Ведь он своими глазами видел изможденных, больных людей, которых под конвоем пригоняли к ним в посёлок. Поляки, прибалты, калмыки... Им не было числа. В чем они виноваты? Неужели все они преступники? Парень был свидетелем таких инцидентов, которые никак не сочетались с всеобщим ликованием. Страшнее всего было вспоминать о том, как несчастные ссыльные, чувствуя приближение смерти и зная, что хоронить их будет некому (судьба врагов народа мало кого интересовала), сами шли на кладбище и еще живыми ложились в могилы. Такое вычеркнуть из памяти невозможно. Спрашивать о чем бы то ни было в ту пору не полагалось, вот и хотелось парню во всем самому разобраться.

По молодости лет Боря не знал, что к правдолюбцам в Советском Союзе относились с особенным вниманием.

Закончив школу, Борис покинул родной поселок. Простился с матерью и, проехав "зайцем" практически через всю страну (не было денег на билет), наконец добрался до Москвы. Поступил в экономический институт. Тут бы ему успокоиться и забыть о своих терзаниях, как о страшном, бестолковом сне, обуздать свой непокорный нрав и стать полноправным членом столичного студенчества. Да, видно, не судьба.

Как назло, в тот роковой для Бориса Петелина 1940 год в вузах была введена плата за обучение. Сей факт широкой огласке не предавался. Подобная стыдливость объяснима. Ведь в сознании обывателей слово "образование" уже давно ассоциировалось со словом "даром".

Поэтому, когда наивный парень из Сибири начал предъявлять преподавателям глупые претензии и говорить о каких-то там конституционных правах, на него просто цыкнули, чтоб лишний раз не высовывался.

Петелин должен был вылететь из института. Внести сто пятьдесят рублей за учебу он не мог. Что делать дальше и к кому обращаться за помощью, не знал.

Страна же тем временем готовилась к празднику Великой Революции. В институте, где пока еще учился Борис, проводили торжественный митинг. Студенты всех факультетов собрались в актовом зале. "Да здравствует Великий Вождь!" - кричал многоголосый хор. "Да здравствует Великий учитель!"- летели вверх громогласные звуки. Казалось, ещё мгновение, и они разнесут потолок. Неистовство длилось минут десять.

Борис со смутным чувством отвращения наблюдал за вскочившими с мест сокурсниками. Он один не встал. И тем самым привлек к себе внимание.

- Столько лет минуло с тех пор, а я так и не смог понять, что мной руководило тогда, - говорит теперь Борис Николаевич. - Объясняется ли мой поступок юношеским максимализмом или чем-то ещё... Тем не менее он был равнозначен плевку на портрет Сталина и определил всю мою дальнейшую судьбу.

Современной молодежи, наверное, трудно представить, что это значит. Ведь она не жила при тоталитарном режиме. Но без малого шестьдесят лет назад не встать, когда славили "кормчего", было уголовным преступлением.

- После торжественного митинга начались танцы. Я, в общем-то, уже понял, что сделал что-то не то. Понял, что что-то случилось. Ребята поглядывали на меня и перешептывались.

Арест

Бориса взяли на следующий день, когда он выходил из институтской библиотеки.

"Антисоветские настроения и террористические намерения" - такими были два пункта обвинения в деле "Общество против студента Петелина".

- Меня отвезли на Лубянку. Даже не знаю почему, ведь там держали очень "больших" людей: военных, учёных, чиновников, я в их компанию никак не вписывался, - вспоминает Борис Николаевич...

- По большому счету мне повезло. Повезло не узнать лично, что такое "сталинский конвейер", через который прошли многие "враги народа". Это хорошо отработанная система ломки человеческой воли. Если подозреваемый не хотел подписывать чистосердечное признание, то его допрашивали несколько суток подряд, следователи сменяли друг друга, а "изменника Родины" не выводили не то что на прогулку и обед, а даже справить естественные человеческие надобности. Вот так и выявлялись в огромных количествах пособники мирового империализма.

Мне, например, поставили в вину, что я хотел осуществить покушение на жизнь Сталина во время демонстрации. Какая чушь! Во время демонстрации даже птице не разрешалось долетать до мавзолея!

Естественно, я отказался подписывать обвинительное заключение, да еще и объявил голодовку. В знак протеста. Думал, что все это нелепая ошибка, что скоро все само собой разъяснится. Но мой душевный жар очень скоро остудили. Причем в прямом смысле этого слова. Закинули в ледяную камеру нагишом и продержали там до тех пор, пока я не потерял сознание. Очень отрезвляюще действует, знаете ли, и быстро избавляет от ненужных иллюзий.

Следствие было недолгим. Меня переправили в Бутырки и уже там объявили решение особого совещания, в соответствии с которым я был осужден на пять лет исправительных работ. Так скромно именовалось пребывание в лагере.

Пелена с глаз спала. Осталась только жгучая обида от несправедливости. Уже позже она переросла в ненависть к Сталину, к бездарной государственной системе, пожирающей своих граждан подобно людоеду.

Лагерь

Жуткие условия жизни, даже не жизни, а существования заключенных, работа по двенадцать часов в сутки до полного изнеможения - всё это приводило к тому, что за год весь старый состав лагеря полностью вымирал. Но нехватки рабочих рук на лагпункте никогда не было, так как постоянно поступали новички. Россия-то большая...

- Суточная пайка хлеба составляла примерно триста граммов. Как сейчас помню, мы ночевали в армейской брезентовой палатке. Уж не знаю, на сколько человек она была рассчитана в идеале, но нас там помещалось двести душ. И вот когда кто-нибудь из заключенных умирал, остальные скрывали труп до тех пор, пока тот не начинал пахнуть, чтобы получить пайку за покойника.

Да, голодали мы страшно. На территории лагпункта была раздаточная, где готовили баланду. Вечером рабочие мыли котлы теплой водой и эту жижу выливали на улицу. Снег в том месте таял, и образовывалась довольно глубокая яма. Каждый вечер, возвращаясь с работы, я видел, как по дну ямы ползают люди в надежде найти хоть крохотный кусочек пищи. Некоторые были настолько истощены, что у них не хватало сил выбраться, и они там умирали.

Иногда доведенные до отчаяния люди просто теряли рассудок. Словно испуганные животные, они забивались в дальние углы бараков. Естественно, их находили и жестоко наказывали за невыход на смену. А за три невыхода полагался расстрел перед строем. Ведь родине нужны послушные рабы. Так ковалась победа в глубоком тылу.

И хотя все прекрасно понимали, что там, на "вольняшке", война, кровь, страх, но каждый из политических готов был отдать последнее - драную рубаху, пайку хлеба, лишь бы вдохнуть хоть один глоток свободы, потому что в лагере было еще хуже, еще страшнее, чем в самой кровавой бойне.

Смерть была привычным явлением, нашей спутницей. Не знаю, почему врезалась в память картина: закат, нас строем ведут с работы, на железнодорожных путях стоят открытые платформы, на них - охранники с ружьями. Вдруг один из зеков кинулся куда-то в сторону. Уже после стало понятно, почему он это сделал. Рядом с дорогой было капустное поле. У парня сдали нервы, и он побежал к полю, схватил капустный лист и запихал его себе в рот. Мгновенно раздался выстрел. Парня убили, и несколько часов он лежал с размозжённым черепом и капустным листом во рту в назидание оставшимся жить. Когда думаю об этом, все внутри содрогается.

Но, несмотря ни на что, именно там, в лагере, я в полной мере осознал, что не бытие определяет сознание, а как раз наоборот. Понял, что человек свободен ровно настолько, насколько ощущает себя свободным. Я нашёл отдушину в общении с интеллигентными, интереснейшими, образованнейшими людьми, которые отнеслись ко мне, как к сыну. Это спасло меня от духовной гибели. А от физической спас Бог да сибирское здоровье. Я всегда ощущал, что судьба оберегает меня, дал себе зарок выжить и рассказать всем, насколько безобразно было то, что творили люди с себе подобными.

Скромный учитель с "волчьим" паспортом

Тех, кто побывал в местах не столь отдаленных, на воле встречали без бурных аплодисментов. Жить в столичных и крупных городах им запрещалось. В паспортах ставили отметку и скрупулезно наблюдали. Мало ли что...

Судьба распорядилась так, что Борис Николаевич Петелин переехал в Липецк. Теперь предстояло решить очень важную проблему - найти работу.

- В этом мне не единожды помогал брат. Он у меня герой Советского Союза и инвалид войны, вот и ходил по инстанциям, клюкой стучал. Я к тому времени успел получить высшее образование. Стал преподавателем русского языка и литературы. Работал в школе. И пусть я не мог бунтовать открыто, зато я научил моих воспитанников самому главному - думать и отличать правду от лжи. Мой преподавательский стаж - более двадцати лет, и теперь, когда бывшие ученики, уже взрослые люди, приходят ко мне в гости, то часто говорят: "Борис Николаевич, а ведь вы воспитали антисоветчиков..." И это действительно так. Хотя прямым текстом я никогда никакой агитации не проводил. Это было бы просто глупо. Тут же всех бы раздавили. Принцип: "Не обнаружь сокровенного своего" я четко усвоил еще в лагере. К тому же я пришел к твердому убеждению, что нельзя противиться злу насилием. Но можно противиться словом, душой, всей жизнью своей.

Пришли иные времена

:Идет по улице человек. В день победы ему исполнилось ни много ни мало - 78 лет. Но нет у него на груди ни орденов, ни медалей. Не потому, что он мало или плохо трудился, не потому, что грешным делом щадил себя, а просто потому, что так сложилась его жизнь.

Мы, к сожалению, не в силах выбирать себе судьбу и страну, как платье в магазине, и зачастую история играет нами, словно ребенок разноцветными фишками.

Идет по улице человек. Ветер треплет седые волосы.

:Сколько их было, этих "фишек"? Этих невинных жертв злого разума, безумный морок которого еще долго не даст нам покоя. И еще долго будет аукаться нам "смутное время", унесшее жизни миллионов людей.

Свою клятву он выполнил. Выжил и стал искать таких же, как он, забытых и преданных своей страной. И нашел. И они рассказали своим детям и внукам то, что некоторые очень хотели бы спрятать за семью печатями. Они создали "Книгу памяти" репрессированных Липецкого края. В 1997 году вышел её первый том, в котором около 18000 имен. Они, находясь у последней черты, тщетно борются за то, чтобы их погибшим товарищам был установлен памятник. Но время пока еще есть...


назад