История

назад

Газета "Провинциальный репортер", 15 августа 2001 года, Елена Добрякова

Дело патриотов

Марк Соломонович Гольдман - человек в городе известный. Известный прежде всего тем, что выступает на стороне обиженных, несправедливо притесняемых. Свой голос Марк Соломонович возвысил в начале 90-х, когда общество действительно начало освобождаться от тяжкого наследия и двигаться по правовому пути. Этот путь, как показало время, тернист и противоречив. А общество, став открытым, явило миру болезненные язвы. Гольдман яростно и бескомпромиссно корчует эти болячки, уже шесть лет возглавляя Липецкое общество прав человека. И у него, кстати, на это есть полномочия, прежде всего морального плана. Когда-то Марк Гольдман, которому сегодня 69, серьезно пострадал за свои политические убеждения, получив срок и отсидев за колючей проволокой. Наша беседа с известным правозащитником растянулась на добрых пять часов. Было понятно, что рассказанное этим человеком может стать лишь несколькими главами большого и очень интересного романа...

Из купеческой среды

- Мой дед был из купцов, - рассказывает Марк Соломонович. - Звали его Сергеем Александровичем Кудрявцевым. Жил в Москве, у Покровских ворот. В 1905 году успешно закончил Московскую купеческую коммерческую Академию, владел тремя иностранными языками. Но стал изгоем для своей семьи, так как сожительствовал с Ольгой Антоновной Пузиковой, девушкой без состояния и титулов, простой горничной. Родные посчитали их союз неравноценным и перестали общаться с Сергеем Александровичем. В 1910 году у них родилась дочь, будущая мать Марка Соломоновича. А в 1914 году деда забрали на фронт. Бабушка, хоть и горничная, очень неглупая женщина была: рассудила, что надо ловить момент и обвенчаться с Сергеем немедленно. Она отправилась следом за ним на фронт. Нагнала его в Лиепае... Вернулась она в Москву уже законной, венчанной женой. Дед повоевал недолго, попал в плен к немцам и так там и отбыл четыре года. Существовала семейная легенда, что перед дедом вставал выбор: вернуться из Германии в Москву к семье или, взяв в швейцарском банке 30 тысяч золотом (которые в свое время были у деда на счете), остаться жить в Европе. Сергей Александрович выбрал жену и дочь и по нансеновскому паспорту (было такое гуманное изобретение путешественника), открывавшему бывшим военнопленным все двери по пути следования домой, дед проехал через Германию, Польшу и до Москвы. Начинался 1919 год. Его тут же определили в Красную Армию, и еще два года он воевал. В мирное время стал бухгалтером. А в 37-м его арестовали, видимо, по доносу наших соседей: мама и бабушка считали, что они рассчитывали на наши комнаты - мы в двух больших, а у них маленькая, без окна... Но нас не тронули, хотя обычно после ареста выгоняли всю семью. Здесь вышло иначе, нас почему-то пожалели, может быть, кто-то из начальства помнил, что до революции вся эта огромная квартира принадлежала Кудрявцеву, и как-то посовестились отнимать у тех, кого и так сильно потеснили. А может, просто забыли.

Дед был, конечно, незаурядный человек, и внешность у него была очень внушительная. Когда в свою очередь арестовали меня, в 57-м, при обыске изъяли фотографию деда с женой - Ольгой Антоновной: он такого внушительного вида, с усами, ну чисто генерал.

- Кто был ваш дед? - надвинулся на меня начальник особой инспекции КГБ, полковник Каллистов, который когда-то входил в ближайшее окружение Берии.

- Успокойтесь... Всего лишь прапорщик военного времени.

- Давайте уничтожим фото...

- А зачем? - удивился я, и снимок был сохранен.

Да, дед мой умер в 38-м, в Приморье.

От тюрьмы и от сумы...

- Тюрьма не обошла стороной и моего отца - Соломона Давыдовича Гольд-мана. Человек он был крайне вспыльчивый, хотя и беззлобный. Из-за этой его эмоциональности они даже дрались с дедом, который как раз был человеком спокойным и уравновешенным.

Так вот Соломон Давыдович отсидел дважды. Первый раз во время войны. Случай был наиглупейший. Он был начальником железнодорожной станции в Москве, просился на фронт, но Сталин всех железнодорожников вернул на свои рабочие места. Людей катастрофически не хватало, отец еще и за другую станцию отвечал. И вот надо было срочно разгрузить пришедшую военную технику. А тут бомбежка... Солдатик какой-то испугался, забился в уголок, дрожит. Отец увидел и давай его гнать работать. А тот не слушается. Мой отец в горячке выхватил пистолет ТТ... Конечно, стрелять он и не думал, но опыта, как управляться с оружием, отец не имел и нечаянно спустил курок. Пуля прошла навылет, по счастью скользнув лишь по коже живота, где-то сбоку. Солдатика даже не поместили в госпиталь. Но только оказался он сыном генерала из Генштаба - и отца упекли на два года в тюрьму.

Во второй раз он сел уже на шесть лет. Работал он тогда в Молдавии начальником управления "Сельэнерго". Груженные фруктами машины отправлял в Москву и взамен получал технику. В одном из рейсов водитель забыл отдать накладную на складе и не вернулся с ней, может, рассчитывал еще раз получить по накладной товар. Но когда его нагнали в дороге, водитель взял и соврал:

- А мне накладную велел не отдавать Гольдман.

Этого было достаточно, чтобы отцу дали срок - десять лет. Шел 47-й год... А еще ровно через десять лет в тюрьму угодил и я.

Перелом

- Странное дело, вокруг меня мои родные страдали, их притесняли, давали тюремные сроки, а я долгое время как слепой и глухой был, не делал выводы. Оставался примерным советским гражданином. Считал, что живу в самой справедливой, самой мощной и богатой стране, и нищета, которая окружала мою семью, соседей, меня нисколько не смущала.

Десять лет я был активнейшим комсомольцем, а в партию просто не успел вступить. После окончания Московского института инженеров городского строительства собирался даже идти в вечерний университет марксизма... Пожалуй, впервые я стал задумываться о несоответствиях режима, еще учась на первых курсах института. Я никогда не забуду фразу, которую в 52-м году (еще был жив Сталин) произнес преподаватель Яковлев: "За перевыполнение плана нужно сажать в тюрьму". Сам оборот - из сталинского режима, но по смыслу она совершенно противорежимная. Я не верил в то, что наша страна - сплошной концлагерь. У нас дома жил мой приятель-студент из Шахт Борька Шангин. Он привнес многое в мое сознание. Однажды мы слушали запрещенное радио Би-Би-Си. И вдруг прозвучала такая фраза: "СССР весь окутан сетью концлагерей". Я начал возмущаться:

- Что они говорят! Какие лагеря?

Тогда Борька говорит мне:

- Выгляни в окно!

Я посмотрел и увидел стройку. За забором кирпичи клали мрачноватые люди в робах. Это были зеки. Странно, почему я раньше этого не замечал?

Но более всего потрясла основы моего мировоззрения речь Никиты Хрущева на ХХ съезде в 1956 году, которую передавали по телевидению.

Я задумался, стал анализировать. К тому времени я уже активно общался со студентами и аспирантами-историками Московского университета. Я увидел в Хрущеве нового диктатора. Мне по-прежнему хотелось жить в самой могущественной и справедливой стране, и я вступил в "Союз патриотов" - общественную организацию, основу которой и составили выпускники истфака МГУ. Нашей целью было облагородить идею коммунистической партии, освободить ее от наносных элементов, сделать чист-ку партии, потребовать суда над сообщниками Сталина по убийствам 1935-1953 годов, узаконить права рабочих на забастовку, усилить повсеместно роль Советов... А тем временем работа в райжилуправлении после окончания института меня опустила в такую грязь, гниль, я увидел такое воровство, что это меня окончательно сделало ярым антисоветчиком.

Через студента Вадима Козового я узнал подробности июньского 1957 года Пленума ЦК. У Вадима отец был заведующим лекторской группой Харьковского обкома партии, и парень записывал всё, что рассказывал отец.

В "Союз патриотов" вошло девять человек. Это были серьезные молодые люди. Лев Краснопевцев, аспирант МГУ, считаю, просто талантливейший историк, с совершенно оригинальным глубоким мышлением. Его трактат "Основные моменты развития русского революционного движения в 1861-1905 годах" поражает новизной подхода. Это и тогда, и сегодня - новаторский труд. Но опубликована только малая часть этого труда. Лев считает, что даже сейчас еще рано публиковать все, и рукопись так и осталась на руках нескольких человек.

В нашу организацию входили научные сотрудники Института востоковедения Владимир Меньшиков, Марат Чешков, выходцы истфака Николай Обушенков, Николай Покровский, преподаватель истории Леонид Рендель, упомянутый мною Вадим Козовой, инженер-конструктор завода N№156 Михаил Семененко, ну и я.

Таких организаций, как наша, возникало по всей стране множество. В обществе шло брожение. Думающие люди понимали, что ХХ съезд - лишь уступка со стороны руководства партии и страны, а по сути ничего менять никто не хотел. Мы понимали, что идем на риск, говоря больше, чем положено, но уже не могли молчать. Вокруг все бурлит, и как смолчишь, когда тебе есть что сказать?

Мы выпустили листовку: антихрущевскую. Отпечатывал я ее у себя дома на фотобумаге: 120 штук, потом еще 180. Мы раздавали листовки людям в метро, в парках, разбрасывали по почтовым ящикам. Однажды чуть не попались, чудом удалось убежать...

Наш "Союз патриотов" просуществовал ровно два месяца (а самое большее для таких организаций - полгода). Первым взяли Вадима Козового. На проходившем в Москве международном фестивале молодежи и студентов Вадим познакомился с английским переводчиком Джулианом Уотсом, с которым поделился знаниями о партийном съезде и пленуме. Наши гэбэшники сразу посчитали Уотса работником спецслужб, за ним в Москве было установлено наблюдение. Так была выкрадена записная книжка Козового, "случайно подброшена метродотелю отеля "Метрополь", где останавливался англичанин и сдана потом в КГБ... Англичанин после фестиваля уехал на родину, а Козового тут же отправили на Лубянку. Это было 17 августа. Раскололся он почти сразу. И дальше, по ниточке, добрались до Краснопевцева, Ренделя, Меньшикова... 5 сентября арестовали и меня. В этот день я как раз должен был приступить к занятиям в Университете марксизма. Обыск длился семь часов, тщательнейшим образом осматривалась каждая бумажка. Листовки я успел к тому времени уничтожить и кальку с текстом листовки тоже. Нашли только белый листок, который я подкладывал под фотобумагу, чуть не обнюхали его и приложили к делу. А листовки - несколько экземпляров - нашли раньше, у Меньшикова, я уже потом, после реабилитации, в 1989 году, попросил ее из дела для меня изъять. Мне отдали без проблем на память...

Следствие и суд

- Отпираться на следствии уже было бессмысленно, знали самые мельчайшие детали. Надо отдать должное работникам Лубянки, все шло по правилам, было даже ощущение, что нам сочувствовали. Помню фразу, которую бросил кто-то из следователей:

- Ребята, вы в рубашках родились. Два года назад вас бы просто расстреляли.

Кстати, сам Хрущев отнесся к нашей организации снисходительно. А вот, говорят, Фурцева просто рвала и метала.

Семь месяцев я, как и мои товарищи, провел на Лубянке. Описываемые зверства, творящиеся там, для меня не открылись никак. Все было даже довольно прозаично. Был только один следователь, нарушивший правила: он допрашивал Краснопевцева по ночам. Нам позволили взять адвокатов...

Можно было без ограничений читать, там большая библиотека, понятно, откуда она взялась, можно было даже английским заниматься, спортом... Каждые десять дней мы могли получать посылки от родственников.

Странно было другое. Если даже некоторые надзиратели на Лубянке сочувствовали нам, то часть преподавателей МГУ подписалась под письмом в ЦК партии с требованием... расстрелять нас. Вот как перепугались. А другая группа преподавателей, как раз наоборот, собрала деньги на адвокатов. Адвокаты нам оказались не нужны. Защита их была вялая, робкая и сводилась к тому, что они просили только о снисходительности к нам, иногда пытаясь изображать некое сопротивление обвинению.

Хотя первый урок по защите своих прав я получил именно там, на Лубянке.

С нами была задержана некая Ирина Сорокованова, аспирант университета. Ее приглашали на все кружки, которые проводила наша организация - с целью пропаганды и разъяснения задач партии. Ее не арестовали, не посадили, но выгнали отовсюду: из комсомола, из партии, из университета. А в 1961 году готовился выпуск "политических" из лагерей и на собрании работников общественных кафедр Москвы выступал один генерал КГБ: "Объясните свои позиции, почему вы пострадали..." Сорокованова, преподававшая тогда в каком-то техникуме, решила написать апелляцию в комиссию партийного контроля при ЦК КПСС под председательством Шверника. Через некоторое время она была восстановлена везде: и в партии с сохранением партийного стажа, и в аспирантуре. Умерла Сорокованова в должности заведующей кафедрой МГУ, в звании профессора...

Ну а нам, несмотря на все усилия адвокатов, дали немалые сроки: троим по 10 лет, еще троим - по восемь, остальной тройке - по шесть лет.

Университет марксизма в лагере

- С января 58-го начались мои мордовские университеты. Лагерей было семь: Явас, Сосновка, Барашево, Потьма, Лесной...

Я не могу вспомнить никаких особых притеснений в лагерях. Наверное, время было благоприятное для осужденных: в тюремной системе царила либеральная атмосфера - остатки хрущевской оттепели. У нас была даже коммерческая столовая. Вместо положенных 12 рублей в месяц там кормили за 25: подавали шницели, салаты. Использовать можно было только те деньги, которые заработал сам. Те, что приходили с воли, просто заносились на твой счет. Я, кстати, вышел на свободу с 600 рублями - это где-то пять нормальных зарплат. А работал я в лагере с удовольствием, и чего только я там не делал! Был рамщиком, слесарем, в строительной бригаде каменщиком, штукатуром, плотником, наладчиком станков, работал на пилораме, даже на курсы кочегаров записался. Жалею, что за эти годы не освоил английский.

С нами сидел американец молдав-ского происхождения Домяско, он от души предлагал позаниматься языком. Стасика Макарова он обучил буквально за полгода. Мой земляк Тельников настолько здорово за пять лет овладел английским, что стал потом очень модным литературным переводчиком в Москве. Домяско имел большой срок - 25 лет - и хотел скрасить долгое пребывание в советском лагере.

В 1945 году на Эльбе он, молодой солдат американской армии, познакомился с очаровательной девушкой-тулячкой. В начале 50-х Домяско взял экскурсионный тур в Москву - у него уже был замысел заглянуть в Тулу к своей подруге, которую он не мог забыть все эти годы. Ну а уж в Туле-оружейнице, закрытом тогда городе, его арестовали, объявив американским шпионом.

В одном из лагерей, по которым я "путешествовал", сидел преемник митрополита Андрея Шептицкого Иосиф Слипы. В этом лагере было много репрессированных священников, самых разных конфессий - как-то они затеяли спор не на шутку по вопросам веры. И я помню, как Слипы взял в руку большую палку и, замахнувшись на "спорщиков" и сверкая глазами, как закричит: "Прокляну!" Все сразу успокоились. Приехав во Львов на встречу нового, 2001 года, к дочери, я шел по центру города и увидел вывеску: "Духовная академия имени Иосифа Слипы". Я такую гордость испытал от того, что сидел в одном лагере с таким известным человеком! Его ведь потом, после реабилитации, с почестями принимали в Белом Доме, даже вернули кардинальское звание.

Убежденный атеист

- А вообще, вопрос веры для меня был всегда однозначен: я атеист, убежденный, махровый. Я продолжаю верить в то, что, если сам человек не захочет что-то менять в своей судьбе, если сам не будет бороться, ничего и не будет меняться в его жизни. Эта мысль окрепла с годами... Но я с очень большим уважением отношусь к верующим людям. Нас, политических, поселили в лагерь, где сидели баптисты, адвентисты, свидетели Иеговы и другие, - чтобы мы вели антирелигиозную пропаганду. Мы выпустили пару газет и больше не стали. Мне, честно говоря, набожные люди понравились: очень трудолюбивы. Я был у них бригадиром и особенно заметил это качество: исполнительные, умеют держать слово и очень терпеливы. Лагерное начальство как-то решило совершить самый настоящий погром среди них и придумало очень хитрый способ. Объявили, что осужденных отправляют по этапу. Верующие из всех своих тайников повытащили библии, молитвословы и вышли на улицу. А там им скомандовали книжицы бросить на землю. Библий набралась огромная куча, их потом сожгли. А верующих охранники с хохотом снова загнали в барак, открыто глумились над их чувствами. Те же стали усиленно молиться, достали каким-то чудом сохранившиеся книги и начали вновь переписывать заветы от руки, не ропща, не жалуясь, а только молясь. Я увидел действительно идейных, мужественных людей и зауважал их.

Встреча с Хрущевым

- Наша группа устраивала голодовки дважды. Первая длилась 24 дня. Так мы добивались пересмотра нашего дела. Мы требовали переследствия и отказались от своих показаний. То есть факты мы признали, но отвергали оценку их. Нам ответили, что оснований для пересмотра дела нет. Тогда мы отказались работать. Нас бросили в барак усиленного режима. На пять суток. И шесть человек тогда объявили голодовку. Лагерное начальство распорядилось кормить насильно. На седьмой день меня повалили на пол, на грудь мне сел 120-килограммовый надзиратель по фамилии Швед и вставил шприц с жидким супом в рот. Я не стал глотать жидкость, а выплюнул все это в рожу бугаю. Потом меня кормили на 12-й день: посадили на стул, привязали руки и ноги, задрали голову и влили через шприц воду со сгущенкой. Так же покормили и на 18-й день. А в конце уже кормили таким образом каждый день, боялись, что кто-то умрет от истощения. Я, например, 17 килограммов потерял. Остановила голодовку, как это ни странно, приехавшая на свидание жена Льва Краснопевцева. От Любы нам пришла записка: "Ребята, вы свое дело сделали. Мне обещана встреча с Хрущевым".

Конечно, ни о какой встрече с Хрущевым никто не договаривался, внутренне мы это понимали, но... на нашего товарища Ренделя было страшно смотреть. При росте 185 см он уже весил чуть больше 40. Любе разрешили купить яиц и покормить нас. После чего отправили на работу, но работать мы не смогли еще некоторое время - слишком уж были истощены.

А вторая голодовка продлилась всего семь дней, просто она пришлась на "Указ об усилении дисциплины в лагере". Чтобы ее не расценили как протест против этого закона, мы и прекратили голодать.

Почти все из нас просидели сполна свои сроки. Некоторые написали прошения о помиловании, и это помогло потом вписаться в обычную жизнь, вернуть московскую прописку. Я о помиловании не просил и потому, когда вернулся домой, получил вскоре предписание - покинуть столицу в 72 часа. Я этого не сделал, а через некоторое время поехал с отцом в Сочи, где и познакомился со своей будущей женой - Валентиной, из Липецка. Можно сказать, это и было первым серьезным чувством в моей жизни - в 32 года-то! И я уехал в Липецк, где вскоре мы и поженились, родилась дочка. Я работал инженером, занимался общественной работой, а в 85-м даже задумал вступать в партию, поверив в ее реформирование. Но вступить не успел и, наверное, не успел кстати... В 91-м грянул ГКЧП, который поддержал наш "красный" Липецк, и я выступил в защиту демократии. Стал работал в информационно-правовом отделе местной газеты "Панорама", а потом и исполнительным директором Липецкого общества прав человека.

Но еще один раз в своей жизни в тюрьме я все-таки побывал - это было в 71-72 годах. А все из-за дурацкого спора, что сделаю из ствола малокалиберной винтовки пистолет. Сделал, а тот, кто со мной спорил, донес на меня. Ну, вот за этот пистолет я и сел на полтора года в елецкую "тройку". Друзей у меня там не нашлось, все-таки обычные зеки сильно отличаются от политических. Но не могу сказать, что мне было очень плохо в тюрьме. Я по-прежнему имел время на книги и спорт. Хотя всем этим занимался не только за решеткой, но и на свободе. Как когда-то легко поднимал двухпудовую гирю с царским орлом в Москве, так и в Липецке все годы поднимаю. Волейбол, баскетбол, легкая атлетика - всем этим я занимался.

Да, недавно я побывал в елецкой колонии, нашел свою кровать, спал я на втором "этаже". Хочу договориться с тюремным начальством, чтобы меня посадили снова - недельки на две. Они удивляются: зачем это? Но я-то знаю, что мне нужно. Хочу изнутри посмотреть на сегодняшние порядки, узнать чувства и настроения людей по ту и эту стороны решетки. Это очень важно, если я занимаюсь правами человека. А в тюрьме, как и в милиции, в прокуратурах и судах, они нарушаются часто. И может быть, если бы не мои судимости, я никогда бы не понял своего деда, своего отца, а также многих и многих граждан России, которых загоняло и продолжает загонять общество в прокрустово ложе бесчеловечных законов и порядков.


назад